Выпуск 3 (20)
Бурный зрительский ажиотаж вокруг выставки картин и графики Марка Шагала в ГМИИ им. А.С.Пушкина стихать не собирается – что ожидаемо. Но мне таки удалось взять билеты на середину пятницы…
Поток посетителей, пусть и не страшно густой, но непрерывный, шел вверх по лестнице — к залам, в которых в музее всегда проводят выставки. Волонтеры и контролеры строго воззрились на мою камеру, предупредили про вспышку (видимо, были прецеденты, когда несообразительные гости сверкают своими вспышками в лица остальным посетителям и картинам), но я их заверила, что ни-ни ))
На галерею вход был немного так перегорожен толпой из группы организованных экскурсантов. Теперь в музее нововведение: экскурсовод тихонько говорит в маленький микрофончик, а у всей группы наушники, и рассказ слышат только они, а кто не уплатил за экскурсию — те и не слышат. Очень удобно.
По лестнице идешь под виолончелями, золотыми трубами и маленькими скрипочками, висящими над головой.
Прямо над лестницей, над входом в зал висит «Прогулка» — та, с летающей Беллой. Поэтому все, кто поднимается, вдруг встают как вкопанные, сначала немножко стоят и думают, а потом хватаются за телефоны.
Мы прошли, как всегда, не по хронологии и не как полагается, а шиворот-навыворот — под «Прогулку», в большой зал, на входе в который огромная надпись: «Еврейский камерный театр».
Заходишь за стенд — а там огромные панно, которые украшали когда-то зрительный зал Еврейского камерного театра. Панно оказались настолько невероятными, что в театр пускали в свободное от спектаклей время всех желающих — просто посмотреть на них. Шагал об этом попросил руководство театра.
Когда театр переехал на Бронную — панно переехали с ним вместе, но были развешены уже в фойе. Потом их в статье разругал критик Голубов (он же Потапов), тот самый, который был сбит грузовиком вместе с Михоэлсом в Минске спустя много лет… Вот такой поворот судьбы. А панно после критической статьи сняли и засунули куда-то в запасники. Вспомнили о них только к историческому визиту Шагала в СССР — срочно достали, развернули, а потом и отреставрировали… Два панно все же, увы, куда-то пропали.
Длиннющее полотно «Свадебный стол» особенно прекрасно, конечно.
За стенками-перегородками, на которых висят театральные полотна, прячутся галереи с картинами и графикой. Первым долгом все, конечно, бегут к «Полету над городом». Кто более продвинутый — фотографируется рядом с какающим человечком.
И идут дальше — к бытовым сценкам и зарисовкам дачи в Заольшье (я так понимаю, это та самая Заольша под Витебском, где мы нашли отличную почтовую станцию, может статься, Шагалы на ней бывали), купание младенца — дочери Иды… Краски такие, что нет сомнений, что это самое счастливое время. Медовый месяц, молодость, любовь, картины пишутся сами…
И напротив шагает бодрый такой огромный человек – обыграл художник собственную фамилию.
А тем временем ведь уже вовсю идет война, и ее мрачная тень наваливается на всех — и на тихий Витебск в том числе. Но эти рисунки тушью унесены на выставке далеко-далеко от счастливой молодой семьи Шагалов, в совсем противоположный затемненный зал. Там семья беженцев с кошкой, раненый солдат, еще солдаты — с булками хлеба под мышкой, убитый горем понурый старик-еврей в пальто…
Спускаешься оттуда и попадаешь в странный закоулочек, темный, а в нем не менее странная дверь, завешенная черной шторой, из-за которой звучала тихая музыка. По своему любопытству я сунула за штору нос — и оказалась в маленькой комнатке витебского домика Шагалов — с буфетом, столом с самоваром, с шкафом и чемоданом на нем (а в чемодане, наверное, маца). В углу часы с гирями, а стол стоит у окон, за которыми яркое солнечное витебское лето…
По стенам галереи над лестницей — вся семья Шагала. Бабушка, отец, мать, сестры, брат… даже кошка.
Домики, парикмахерская, аптека… Старый малоэтажный окраинный Витебск с земляными улочками, заборчиками и домишками в два-три окна.
Тот самый Витебск, из песни на стихи Роберта Рождественского:
Тот Витебск его — пропыленный и жаркий —
приколот к земле каланчою пожарной.
Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки.
Там зреют особенно крупные яблоки,
и сонный извозчик по площади катит…
В этот Витебск проваливаешься, как в сказку, рассказанную тебе в детстве бабушкой, — и эта сказка куда реальнее, чем быль.
В этом Витебске, на окраине, живут спокойные неторопливые люди, работают в своих парикмахерских, лавочках, нянчат детей, что-то готовят, шьют, подметают улицы…
Лучшая в мире спокойная жизнь — та самая, о которой втайне, наверное, мечтает хоть иногда даже самая мятежная душа. Поэтому так подолгу стоят люди у этих картин. Шагал не изображал Витебск. Он сам — этот Витебск. И поэтому на Витебск у него похожи и Париж, и даже Чикаго…
И гоголевские типы нет-нет да съедут на жителей Витебска.
Обойдя не по одному разу все картины — иллюстрации к Гоголю и к еврейским сказкам, рисунки тушью и счастливые окна дачи, портреты бабушки и родителей, — мы наконец вышли с выставки. Заглянули на минуточку к Давиду и конным тяжелым всадникам в соседний зал. Там среди статуй стояла веселая елочка, на которой вместо флажков висела надпись «Марк Шагал», переливались огоньки и шарики.
Кстати, хороший переход от невероятной этой выставки к обычной жизни.
«Так Вы не из Витебска…»
Надо прощаться.
Прощаться.
Скорее домой возвращаться…
Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.
Темнеет…
И жалко, что я не из Витебска.
В одной детской книжке мальчик учил летать изогнутые венские стулья, утверждая, что в них особое напряжение материи, и поэтому можно заставить их летать. И даже в этом преуспел. Тут мне показалось, что этот мальчик и Марк Шагал — то ли родственные души, то ли просто один человек на разных витках мироздания…
Изогнутые стулья стоят напротив театральных панно — а на одном панно тоже венский стул, ярко-рыжий.
Нам на этих стульях полетать не удалось — наверное, мы все тяжеловаты и слишком приземленны. Хотя, если честно, то пока сидишь там, напротив шагаловских панно с летающими людьми, козами и даже отдельными головами — возникает чувство, что вот-вот — и можно оторваться от земли…